- А то, что живой ты, понимаешь, живой! Выскочил ты из этой передряги, понимаешь?

Николаю Мальневу не было еще девятнадцати лет, и нога болела очень сильно, до умопомрачения. Ему хотелось оказаться нераненым, со здоровой ногой, чтобы он мог бежать вперед в общей солдатской цепи - ведь война еще продолжалась...

Его перевезли в Ригу, затем еще дальше в тыл - в Шую. В канун Дня Победы делали вторую операцию. Сквозь окна больничной палаты он увидел, как в городе зажглись огни. Снова впал в забытье, снова очнулся, с трудом соображая, что ему исполнилось сегодня 19 лет.

Отходил наркоз, и нога болела все сильнее.

Сорок лет спустя, прожив еще две жизни сверх той, какая была дарована ему победой, Николай Мальнев поймет слова пожилого врача - что значит остаться живым на такой войне.

В этом месте своего рассказа Николай Дмитриевич замолчал, и мне показалось, что я вижу наметившуюся слезу в его глазах.

- Извините, - говорю, - разбередил вас.

- На сквозняке сидим, - отвечал Николай Дмитриевич, ничуть не смутившись.

Ничего не попишешь, в год сорокалетия Победы ветераны то и дело оказывались на сквозняке, и попутный ветерок выдавливал непрошеную слезу. Чем дальше, тем больше будет таких сквозняков...

Война для Николая Мальнева закончилась в сентябре сорок пятого, когда он выписался из госпиталя со справкой об инвалидности. Шел хромая. Старая землянка на склоне оврага ждала его. Он вошел, постукивая палочкой, инвалид в девятнадцать лет.

Отец и мать за войну сильно сдали, такой уж была она, эта война, потребовавшая сверхмерного напряжения от каждого члена общества.

Мальнев пошел по горному делу - электриком на шахту. Отец с матерью умерли в одногодье - в сорок седьмом. Старшая сестра Мария получила от работы дом на 4 комнаты. Распрощались с землянкой.

Только чувствовал Николай Дмитриевич: нет для него работы на шахте, не тянет его на подземное дело. И неожиданно для самого себя уехал в город Камышин на текстильный комбинат.