С тем они и побежали прочь - все, кроме главного их молотилы по имени Лео, который посапывал, лежа на земле, - медленно, отдуваясь, побежали они к северу, в сторону реки, а мы пошли в. противоположном направлении. Как раз за следующим поворотом обнаружился переулок, пустой и темный и с обоих концов открытый для отхода, и там мы передохнули, сперва быстро-быстро хватая воздух, потом все спокойнее и наконец стали дышать нормально. Было это подобно отдыху между подножиями двух ужасающих огромных гор, чьи роли отводились двум многоквартирным корпусам, во всех окнах которых плясали быстрые голубоватые сполохи. Все смотрели тeлик. В тот день происходило то, что у них называлось всемирным вещанием - одну и ту же программу передавали по всему миру, кому угодно, а угодно главным образом бывало людишкам средних лет и среднего достатка. Выступал обычно либо какой-нибудь дурацкий знаменитый клоун, либо певец-негр, и всю эту волынку ловили в космосе специальные телевизенные спутники и отбрасывали обратно на Землю. Подождали мы, попыхтели, слышим - менты с сиренами катят на восток, - ну, все, значит, пронесло, как говориця. Один бaлбeсинa Тем не радовался, все глядел вверх на звезды, на планеты, на Луну эту самую, причем с таким открытым ро+ом, будто он ребенок и никогда ничего подобного прежде не видывал; глядел-глядел да и выдал:
- Интересно, есть там на них что-нибудь? Вообще, что там наверху может быть? Я сильно Ткнул ему в бок, сказав: - Ну ты, глупый убииудок! Не твоего ума дело. Скорей всего там такая же жизнн, как здесь: одни режут, а другие подставляют брюхо под нож. А сейчас, пока еще не вечер, пойдем-ка, бллин, дальше.
Ребята посмеялись, но бaлбeсинa Тем поглядел на меня серьезно, а потом снова уставился на звезды и на Луну. И мы пошли по переулку дальше, под голубоватыми сполохами этого самого всемирного вещания с обеих сторон. Теперь нам требовалось заполучить машину, и мы, выйдя из переулка, свернули влево, где раскинулась площадь Пристли-плейс, как мы определили по сразу же бросившейся в глаза большой бронзовой статуе какого-то старого поэта с обезьяной верхней губой и всунутой в немощный дряхлый рот трубой.