В Шанхае и Пекине готовятся грандиозные демонстрации протеста против жестокостей, совершённых иностранными империалистами, и во славу свободы Китая.

В южных провинциях идёт массовая запись добровольцев.

В кантонскую армию только что доставлено из России большое количество оружия и боеприпасов.

И ещё тщательно выписанное большими иероглифами:

В Гонконге обязательно будет отключено электричество.

Вчера было совершено пять террористических актов. Серьёзно ранен начальник полиции.

Видимо, город находится на грани нехватки воды.

И наконец, новости о внутренней политике; почти все они имеют отношение к человеку, которого зовут Чень Дай.

Отужинав, мы с Жераром спускаемся вниз, где летают в низких поклонах белые рукава; решаем немного прогуляться. Свежо; сирены кораблей, стоящих вблизи, на реке, своим протяжным рёвом, далеко разносящимся во влажном воздухе, заглушают время от времени гам китайских ресторанов.

Жерар, чем-то явно взволнованный, идёт справа. Сегодня он много выпил…

— Вам нехорошо?

— Нет.

— Вы чем-то встревожены?

— Да.

Едва ответив, он осознаёт грубость своего тона и тут же добавляет:

— Есть отчего…

— Но они, кажется, были в восторге?

— Что с них взять!

— И новости хороши.

— Какие?

— Да те, что они нам сообщили, чёрт возьми! Остановка Центральной электростанции, водо…

— Так вы не слышали, что говорил мой сосед?

— Я вынужден был слушать своего, он рассказывал о своём отце и о революции…

— Он говорил, что Чень Дай, без сомнения, вскоре открыто выступит против нас.

— Ну и что?

— Как это — ну и что? Вам этого мало?

— Может быть, и не мало, если бы я…

— Говоря коротко, он самый влиятельный человек в Кантоне.

— В чём это проявляется?

— Не могу объяснить. Впрочем, вы ещё много о нём услышите; будьте спокойны, это духовный вождь всех правых в партии. Друзья называют его китайским Ганди. Они, правда, ошибаются.