— Я спущусь на минутку, — говорит Жерар. — Мне надо сказать пару слов его китаянке, если она не слишком крепко спит. Ей будет приятно.

Минутка длится долго. Ребеччи возвращается первым, неся на подносе бутылку, три стакана, воду и сахар. Он по-прежнему не говорит ни слова, садится и смешивает три порции перно. Помолчав, произносит:

— Вод дак! Я деперь отставной…

— Ребеччи! — кричит Жерар, который поднимается наконец, оглаживая бороду. — Расскажи-ка товарищу о своём духовном сыне. Да, пришлось задержаться внизу: показалось, что за нами увязались шпики. Но нет, чисто.

Он не видел, как изменился в лице Ребеччи при упоминании Гона.

— Ну ты! Если б я тебя не знал как зледует, я бы тебе шею звернул… Шутить с эттим не смей!

— Какая муха тебя укусила?

— Такая, чито зейчас не то время, вот чито!

— Какое время?

Ребеччи раздражённо пожимает плечами.

— Ты не ходил на приём к президенту зегодня утром?

— Нет.

— А где шлялся?

— Встреча у нас в пять.

— А, вот чито! Тебе зледовало бы его просить порассказать о Гоне. Он бы тебе зказал, чито Гон попался им в лапы.

— Англичанам? Белым? Когда это произошло?

— Говорит, чито вчера вечером. Через два часа после радиограмм, каджется…

Помешав ложечкой в стакане, он выпивает его одним духом.

— В другое время почему бы и нет… А перно для товарищей взегда найдется…

2 июля

Вниз по реке

Казалось, что по мере приближения к цели тревожная суматоха должна увеличиться. Но ничего похожего — на пароходе царит общее оцепенение. Проходит час за часом, пока, обливаясь потом, мы движемся в плотном тумане между плоских берегов реки. Гонконг становится всё ощутимее, это уже не просто название, некая точка на карте, украшение из камня — каждый чувствует, как он входит в его жизнь.