Колеса крутятся, счетчик такси щелкает, а машина буксует. Через десять лет твоей Татьяне будет семнадцать. Она должна иметь отца. Ты обязан добиться этого любыми средствами. Лучшее из них - финансовые инъекции. Год уйдет на унижения. Ничего, потерпи. Не жди ни от кого любви. Цель благородна. До конца своих дней этот ребенок будет твоим, а ты - его. Отдай долг, не тяни. И знаешь, не делай глупостей. Не вздумай мстить Лариске.

- Я не думаю.

- Вот и не надо. Учти: дворяне стрелялись на дуэли только с дворянами.

- Тоже мне граф, - сказал я.

- Граф не граф, - сказал Серый, - а шведский король уже фрак чистит одежной щеткой. Готовится мне вручать Нобелевскую премию.

- Ага, - сказал я, - разбежался.

- Он, может быть, и не разбежался. Пока. А ты, Пашуня, слинял. "В борьбе за народное дело он был инородное тело".

- Ну ладно! - сказал я.

- Что ладно?

Серый посмотрел на меня почти со злостью.

- Мы с тобой вместе слишком много лет, - сказал он четко, будто формулируя итог, - и уже не имеем права врать друг другу.

Внизу под нами ветер быстро разгребал облака. Открывалась сине-серая долина Баксана, прямоугольник гостиницы "Иткол", нитка дороги, леса. Мы молчали, глядя в открывшуюся под ногами пропасть. Внезапно с потрескиванием стали вспыхивать неоновые лампы под потолком, пол дрогнул, застучал, как движок, мотор старого холодильника. Зажглись электрокамины. Дали свет.

- Бревно, ты прав, - сказал я, - ты прав во всем. Но я ее люблю.

Он вздохнул и раскрыл огромную, как лопата, ладонь правой руки. Я знал, что там, поперек ладони, идет толстый и ровный шрам.

- Зачем я тебя удержал на Каракае? - спросил он.

Да, я это помню. Я многое забыл. Память моя, как рыбацкая сеть, рвалась, оберегая себя, если поднимала со дна слишком тяжелые и мрачные валуны воспоминаний. Но Каракаю я помнил, будто каждый день смотрел этот документальный черно-белый фильм.