- Привет! - как-то весело сказал он. - Я - Саша.

- А я - Паша! - так же весело счел я нужным ему ответить.

Мы пожали друг другу руки, он сел на стул, положил свою шляпу на стол и закинул ногу на ногу. Он молчал и лучезарно улыбался мне, словно был вызван лично мной по неотложному делу и, преодолев тысячи миль, ускользнув от погонь и прорвавшись сквозь засады, доставил мне то, о чем я его срочно просил - самого себя.

- Я думал, что вы совсем другой, - наконец сказал Саша, не переставая лучезарно улыбаться, - такой супер-инструктор с квадратными плечами, с гладкими твердыми щеками, которые отполированы поцелуями туристок.

- Вы мне льстите даже в предположениях обо мне, - сказал я Саше.

- Павел, по отчеству? - спросил Сажа, учтиво склонив голову.

- Паша, - ответил я.

Саша встал, прошелся по моей клетушке, потрогал руками кровать.

- Не скрипит? - спросил он с улыбкой.

- Это зависит от силы нажима, - ответил я, и холодная лягушка недобрых предчувствий стала забираться ко мне на грудь, царапая кожу мокрыми лапками.

- У меня есть приятель, - сказал Саша, продолжая улыбаться и присев на край кровати, будто пробуя ее прочность, - ленинградский инженер. Он сильно подозревал, что его жена, милейшее создание, по ленфильмовской кличке Вика-Слон, интенсивно изменяет ему. Он подозревал, а весь Ленинград об этом просто знал. Мой приятель, имея склонность к различным техническим утехам, решил проверить это дело инструментально. Он купил в спортивном магазине шагомер и подвесил его под кровать. С методичностью исследователя он замерил показания шагомера по двум величнам - когда они проводили ночь без любви и когда с любовью.

Я внимательно слушал рассказчика, быстро прикидывая, не лежит ли у него в кейса-дипломате вместо тугой пачки акций первого национального банка Америки какой-нибудь девятизарядный "Смитт энд Вессон".