Выпил борода и коньяк заморский, и вермут-коктейль заокеанский, бутербродом-орешками закусил и ещё кофе глясе заказал-потребовал. А потом счёт попросил - уже взбодрённый, раскрасневшийся, почти не горбится, бороду оглаживает, непроницаемыми очками поблёскивает... Ну, ни дать, ни взять купчина-богатей погулял-попраздновал. Света-рыбка потюкала маникюрчиком по клавишам кассы, чек на стойку выложила - 164 рубля 50 копеек!

Для какого-нибудь Бая или Борова, конечно, тьфу - восемь баксов-долларов всего лишь, но для этого бедолаги наверняка - половина его зарплаты, если он ещё её получает. Парень склонился, очки на мгновение с глаз сдвинул, глянул, языком поцокал, покопался во внутреннем кармане своей бомжовой куртки, выудил две бумажки сторублёвых - новёхоньких, хрустящих, даже пополам не согнутых - и Свете-рыбке протянул. Та, откровенно не стесняясь, к светильнику у кассы приложила по очереди обе купюры-ассигнации, изучила, потом каждую согнула, пальчик послюнявила и на сгибе прочность краски проверила, хмыкнула-гмыкнула и отсчитала сдачу - три десятки бумажками, а пятёрку и ещё полтинник - металлическими.

И что же делает борода в очках? Берёт одну купюру мятую и в карман прячет-складывает, а остальные двадцать пять с половиной воистину купецким жестом обратно отодвигает - на чай, мол. Потом раз десять - не меньше - свои "спасибо" и "извините" пробормотал, покланялся и ушёл-исчез. Иосиф Давидович тут же, не медля и самолично, сторублёвки эти две проверил-просмотрел и отдельно  от прочих спрятал-положил.

Мало ли чего!

* * *

На следующий день Иосиф Давидович отдыхал-субботничал. Однако ж ещё с вечера он дал Светлане-рыбке наказ и утром наставление повторил: если парень с бородой появится и опять странно рассчитается - не смешивать его деньги с остальными, доставить целыми и несмятыми домой.