Гостиная была безликой, словно кабинет психиатра, и роскошной, как курортный отель. Однако спальня Риты Касл выдавала ее индивидуальность. Широкая кровать была покрыта лоскутным одеялом, явно сшитым вручную и выглядевшим тут до странности старомодным и невинным. Нижняя полочка ночного столика была полностью забита неровной стопкой книг и журналов. Здесь я увидел номера «Атлантика», «Нью-Йоркера», «Харперса», «Зеленого ревю», «Плейбоя» и «Космополитена». Среди книг в мягких обложках не было художественной литературы, а лишь информативная, кстати, весьма разнообразная — от греческой мифологии, трактуемой сквозь призму нимфомании и лесбиянства, до биографий современных политических деятелей.

На кровати тоже лежали «Варьете» за прошлую неделю и журнальное приложение к воскресному номеру «Таймс», последнее было открыто на странице с наполовину заполненным кроссвордом. И наконец на полу, у изножья кровати, валялись бродвейские пьесы в жестких переплетах.

В спальне также были кокетливый столик и изящная тумбочка, заполненные принадлежностями, которые подобает иметь молодой женщине, чья внешность является предметом ее гордости и забот. В углу нижнего ящика тумбочки лежали письма от матери Риты Касл со штемпелем Ист-Грэндж, Южная Дакота. В письмах в основном сообщались новости, хотя время от времени в них проскальзывало и материнское беспокойство о том, что некоторые подробности жизни ее дочери в Нью-Йорке семье неизвестны. Никаких упоминаний ни о ком из Нью-Йорка не было, если Рита и рассказывала в собственных письмах о своих городских друзьях, то в письмах матери это никак не отражалось.

На ночном столике стоял телефон бледно-голубого цвета, а рядом лежала записная книжка, к моему удивлению, почти пустая. Я переписал все имена, адреса и номера телефонов, которые там были, и положил записную книжку на место.