– Попробуете еще раз, позже, Алиса, – мягко сказал Марк.
Многие в классе неплохо знали отрывок, хотя почему-то пропускали слова «мы последний слог и видим».
Джеффри Лангер, как обычно, выпендривался, прерывая собственное чтение заумными вопросами:
– …«Что все вчера лишь озаряли путь». Хм… Разве можно так сказать – «все» и «вчера»?
– Можно. Слово «вчера» здесь используется образно, для создания впечатления прошлого. Продолжайте читать! Только без комментариев…
– Да нет же, нет! – Проссер вскочил со стула. – Это поэзия, а у вас горячая каша во рту! Сделайте небольшую паузу после слова «пыльной»…
На этот раз Джеффри был искренне удивлен. Даже Марк сам не мог понять причину своего раздражения. Пытаясь объяснить его себе, он на какое-то мгновение вспомнил глаза Глории, бросившей на Джеффри взгляд, полный возмущения. И тут он увидел себя в глупейшей роли рыцаря Глории в ее войне с этим смышленым мальчишкой. Марк примирительно вздохнул.
– Поэзия состоит из строк, – начал он, поворачиваясь лицом к классу.
Глория передала записку Питеру Форрестеру. Вот наглость! Писать записки в то время, как из-за нее достается парню. Марк перехватил записку. Он прочел ее про себя, но так, чтобы весь класс видел, хотя подобные меры воздействия презирал. В записке говорилось:
«Пит! Ты насчет м-ра Проссера, пожалуй, не прав. Мне кажется, он – прелесть, и я очень много получаю от его занятий. В поэзии он как Бог в небесах. Мне даже кажется, что я его люблю. Да, люблю. Так что вот!»
Проссер сложил записку и сунул ее в боковой карман.
– Останьтесь после занятий, Глория, – сказал он, затем обратился к Джеффри: – Попробуем еще раз. Начните сначала…
Пока мальчик читал отрывок, раздался звонок. Это был последний урок. Комната быстро опустела. В классе осталась лишь Глория.