– Бог ты мой! – сказала Елена Владимировна. – Как все же прекрасно возвращение! Я и на знала, что так скучаю по всему этому!

– Возвращение всегда опасно, – сказал я.

– Чем?

– Ностальгией по прошлому визиту.

Она сняла очки и с интересом направила на меня, именно направила, другого слова нет, глаза, полные ясной бирюзы, которая еще не полиняла от слез и не вытерлась о наждак бессонницы. Наверняка она знала убойную силу этого прямого удара.

– В конце концов, – медленно сказала она, – когда зеркало разбито, можно смотреться и в осколки.

– Зеркало… осколки… Какая-то мелодрама, – сказал я.

– А кстати, – улыбнулась Елена Владимировна, – жизнь и состоит из мелодрам, скетчей, водевилей. Иногда – вообще капустник. Мелкие чувства – мелкие жанры.

– Не знаю насчет жанров, просто Ремарк где-то сказал: «Никуда и никогда не возвращайся».

– Все афоризмы врут, – ответила Елена Владимировна.

– Это можно рассматривать тоже как афоризм.

– Значит, н он лжет, – твердо сказала она. Нет, у ним там на телевидении дамы хоть куда.

– Вы мне нравитесь, – совершенно неожиданно для себя сказал я.

– Это тоже афоризм, – холодно ответила она и снова погрузилась в. большие, с тонкой оправой светозащитные очки. – И между прочим, не очень новый.

– Не сомневаюсь, – успел сказать я. К нам с недовольной миной подъезжал Слава Пугачев.

– Павел Александрович, – фальшиво громко сказала Елена Владимировна, – а вы каждый день точите канты лыж?

Меня это тронуло. Она считала необходимым скрыть наш разговор от третьего лица. То, что было сказано между нами, становилось нашей тайной. Тайна – колчан, в котором любовь держит свои стрелы.

Третье лицо, мокрое и злое, подъехало к нам все в снегу. Ну любопытно, кого же он. сейчас обвинит? Нас? Точно! Он так н сделал, но это было уже не очень интересно. Мы подъехали к гостинице, где все мое отделение во главе с нервным Барабашем встретило нас и устроило овацию, будто-мы спустились на лыжах ну по крайней мере с Эвереста.