– Да, – кивнул я. – Я узнал ее, как только увидел. Она была такой же, когда я ее знал.

– Он висел раньше внизу, но после ее замужества отец велел перенести его сюда. Он держал дверь на замке, пока не пришло известие о ее смерти, тогда он сделал из нее комнату для гостей. Сам он здесь не бывает, – не может смотреть на портрет.

Рэднор говорил отрывисто, но с глубоко затаенной горечью. Я понимал, что он горячо переживает по поводу этой темы. Сказав несколько бессвязных слов, он довольно резко пожелал мне спокойной ночи и оставил меня наедине с воспоминаниями об этом доме.

Вместо того чтобы лечь спать, я принялся разбирать вещи. Я устал, но не сомкнул глаз. Конвульсии тети Сьюки и наша охота за привидениями при свете факела были для меня чем-то новым, оказывающим далеко не успокоительное действие. Покончив с вещами, я расположился в удобном мягком кресле перед камином и стал изучать портрет. Это было огромное полотно в романтическом стиле Ромни, с пейзажем на заднем фоне. Девушка одета в ниспадающее свободными складками розовое платье, садовая шляпа, полная роз, висит, раскачиваясь, на ее руке, сбоку к ней прижалась шотландская овчарка колли с большими, блестящими глазами. Поза, атрибуты были неестественны, однако художник уловил характер. Лицо Нэнни выглядывало из рамы таким, каким я его помнил с незапамятных времен. Юность, веселье и доброта дрожали на ее губах и смеялись в ее глазах. Казалось, картина была пророчеством всего того счастья, что должно было наступить в будущем. Нэнни в восемнадцать лет, и перед нею – вся жизнь!

А три года спустя она умирала в скучном городке на Западе, вдали от подруг своего детства, без слова прощения от своего отца.