- Так вы рассчитывали на Эдемский сад? - с неприятным смехом сказал Баратаев. - Жаль, что разочаровались... Но зачем же вы продолжаете служить первому консулу?
Ламор помолчал.
- Вопрос правильный, и ответить мне нелегко. До 19-го брюмера было бы легче. Долго я ждал конца - и дождался. Сделано это дело было мастерски вы, верно, уже слышали? Я был в день переворота в оранжерее Сен-Клу. Мне дано было стать свидетелем исторической расплаты за десять лет словоблудия. Не говорю, за десять лет преступлений: преступлений и теперь будет достаточно... Я слышал, как вдали раздался зловещий грохот барабанов. Я видел, как гренадеры Мюрата ворвались в залу заседаний. Это было незабываемое зрелище. Господа депутаты прыгали из окон дворца, путаясь ногами в своих величественных римских тогах. Все эти люди сто раз клялись лечь костьми за дело свободы. Их здоровье сейчас, слава Богу, не оставляет желать ничего лучшего. Впрочем, я здесь, кажется, пристрастен. Знаю за собой некоторое недоброжелательство в отношении этих людей. Ведь цели-то у них были в конце концов недурные... Не люблю, не люблю самодовольства, - с внезапным раздражением сказал Ламор. - А у этих передовых людей личики всегда так и сияют. За ними, видите ли, история! Радость какая, а? Один черт знает точно, за кем история. Может, и за ними... Большая дорога, кажется, в самом деле идет именно в этом направлении. Правда, и сворачивает иногда история с большой дороги. Вот теперь ее немного повернул Бонапарт. Будет трагическое интермеццо между скучноватыми действиями.
Ламор помолчал. Баратаев глядел на него угрюмо.
- Таким образом, с эстетической стороны я был вполне удовлетворен событием брюмера - грех жаловаться и чего же еще желать? Но этого, конечно, недостаточно для "исторического оправдания дела"... Прекрасное слово "историческое оправдание", - я всегда его любил. Прежде я думал, что мы с генералом Бонапартом спасаем остатки французской культуры.