Однажды он присутствовал на допросе в такой темнице, а Гастон не раз описывал ему ужасные подземелья, многие из которых даже имели собственные названия: «Цепная», «Мясная лавка», «Страна варваров». А в камере, прозванной «Мокрыми штанами», на полу всегда стояла вода, и узник не мог ни сесть, ни лечь спать. Хуже всех приходилось заключенным в камере «Конец блаженства», наполненной отбросами, нечистотами и отвратительными тварями, с наслаждением терзавшими их тела.

Отвернувшись, чтобы не видеть ужасных отдушин, Луи оставил коня на попечении сонного караульного и по широкому крыльцу прошел в помещение, занимаемое секретарями суда, миновал кордегардию со сводчатым потолком, где толпилась охрана тюремного замка, и поднялся на второй этаж. Несмотря на многочисленные канделябры, повсюду царил полумрак, а из-за жуткого холода караульных не наблюдалось вовсе. Впрочем, Луи уже не раз бывал здесь, успел примелькаться, и его пропускали беспрепятственно. Пройдя по узкому коридору большого донжона, он вышел к винтовой лестнице и поднялся на третий этаж, где работал Гастон де Тийи.

Войдя в холодный и темный кабинет, Луи в полумраке увидел Гастона. Друг его стоял возле узкого окна, пропускавшего чахлый луч света, и методично комкал и рвал бумаги, разбросанные по придвинутому к стене столу. Вскоре бумаги кончились, и Гастон приступил к уничтожению лежавших на столе мелких предметов. Встретив сопротивление со стороны маленькой итальянской даги, служившей для разрезания страниц, он со злостью отшвырнул ее в угол и хищным взором уставился на стул, видимо прикидывая, заслуживает ли тот столь же плачевной участи.

Луи надоело ждать, когда комиссар обратит на него внимание, и он громко кашлянул. Обернувшись, Гастон одарил его таким свирепым взором, что любой другой посетитель немедленно ретировался бы не только из кабинета, но и из Шатле. Но Фронсак еще со времен коллежа привык к вспышкам гнева своего приятеля и знал, что проходят они как летняя гроза — столь же быстро и бесследно. Поэтому он спокойно уселся на стул, помешав таким образом Гастону обрушить свое негодование на сей предмет мебели, и как ни в чем не бывало спросил: