Мне холодно. Очень холодно. Не могу согреться. Говорят, что снаружи все еще идет снег. Как грустно. Я всегда ненавидела зиму за холод, за снегопад, мешающий путешествовать, за слишком короткие дни. Я люблю встать рано, на заре, до восхода солнца, распахнуть настежь окна, чтобы впустить свежий воздух и ароматы утра. На моей родине зимы были мягче. Какой прекрасной осталась в памяти моя Италия. Говорят, что в далеких воспоминаниях о временах нашей молодости места и люди предстают иными, чем были на самом деле. Может быть. Столько лет прошло, а я ни разу не побывала в Италии с того дня, как приехала сюда, чтобы выйти замуж. Но всю жизнь хранила в душе тепло моей страны, улыбки моих соотечественников, их доброжелательность, красоту наших площадей, наших дворцов, наших садов. И хотя я гораздо больше лет прожила здесь, во Франции, чем в Италии, но — наверное, это зов крови — я ни на минуту не переставала чувствовать себя итальянкой. Я живу во Франции пятьдесят шесть лет и все еще говорю по-французски с акцентом, который выдает мое происхождение и вызывает ядовитые насмешки моих подданных.

Меня заверили, что все камины замка растоплены, а я все равно не могу согреться. Я королева Франции, и я умираю от холода. Пятьсот человек у меня в услужении, а я умираю от холода. Что будет после моей смерти с моими двумястами фрейлинами, шестьюдесятью шестью камердинерами, пятьюдесятью восемью советниками, ста восемью секретарями, пятьюдесятью одним капелланом, двадцатью тремя докторами, пятьюдесятью лакеями, сорока поварами и со всеми остальными, кто так верно служил мне все эти годы? Надо будет позаботиться о них, назначить каждому небольшую пенсию. Как же я тоскую по Тинелле, моей маленькой Тинелле, самой преданной из моих камеристок.