В обеденный перерыв Петька встретился с Гугой в столовой. Разговорились мирно, будто и не ссорились.

– Ты меня за вчерашнее извини, – беря Гуту за руку, промычал под конец Петька. – Я в главке не сижу, не знаю, сколько у них отходов. «Правде» виднее.

А разве у тебя по какому-нибудь вопросу есть свое мнение, пока не вычитаешь в «Правде»? – раздраженно пожимая плечами, сказала Гуга.

– То есть как это?

– А так. Запоздай «Правда» на три дня, ты и стихов писать не сможешь. Обязательно подождешь, что сказано в последней передовице.

Она засмеялась коротким, недобрым смехом, встала и ушла.

Вечером Петька, не выдержав, забежал к ней в общежитие объясниться, но не застал. Встретились только здесь, у Гараниных.

Присев рядом на подоконник, Петька осторожно погладил ее по спине. Гуга ежится, но не протестует. Он наклоняется к ее уху.

– Злючка! Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Но тут загремела дверь, вваливается Боря Фишкинд и, разгружаясь от пакетов, кричит с порога:

– Знаете, кто оказался матерым троцкистом? Не отгадаете!

– Ну? Ну?

– Да говори, без дураков!

– Грамберг!

– Замдиректора по снабжению?

– Не может быть!

– Скрыл это на чистке!

– А кто же его разоблачил?

– Релих. Сегодня по этому вопросу – экстренное заседание бюро.

– Ребята, знаете, сколько сейчас времени? Без трех минут двенадцать!

– Наливай бокалы!

– Ну, а как же Гаранин, Филиферов? Надо их подождать!

– Отставить Новый год! Переведем стрелки!

– Товарищи!

– Тише! Слово имеет Цебенко!

– Товарищи! Гаранин и Филиферов освободятся не известно когда. А кончат заседать – присоединятся к нам нагонят упущенное, как подобает честным морякам.