Вспоминая свою прожитую жизнь, ничего такого яркого он не припоминал. И человек он был простой, звезд с неба не срывал. Хотя к сорока годам дослужился до полковника. Но все его достижения по службе оплачивались такими мозолями, таким потом, что, когда начальство зачитывало приказ о присвоении ему очередного воинского звания, он уже не испытывал ничего, кроме усталости, тихой, правда, все же приятной усталости, которую, должно быть, как казалось ему, испытывал любой человек, справившись с очередной нелегкой работой.

Все было просто и на этот раз. Немцы пустили танки и пехоту. Значит, подумал с надеждой Мотовилов, соседи пока держатся.

Вначале немцам предстояло пройти через брод. Разведка их всю ночь обшаривала берег реки, но другой подходящей переправы на многие километры вверх и вниз по течению не оказалось. Мотовилов это знал. Берега крутые, обрывистые. Там и тут болотца, заполненные водой старицы. Местность для танкового маневра самая неподходящая. Только через брод. И вот тут-то, перед бродом, когда им пришлось вытягиваться в колонну, их накрыли орудия прямой наводки. Вот это был бой! Такого боя он больше не видел. Шесть танков и четыре бронетранспортера были подожжены в первые же минуты боя. Несколько подбитых машин немцы потом вытащили, отбуксировали назад, в лес. Луг за рекой буквально полыхал. Густой дым горящего топлива и железа тянуло через всю пойму. Батальоны приободрились.

До вечера немцы смирно сидели в лесу, за болотами. Урчали их тягачи – вытаскивали подбитую технику. Санитары собирали убитых и раненых. Лишь иногда оттуда прилетали два-три артиллерийских снаряда и ложились неприцельно то в тылу, то по берегу реки. Полковой артиллерии полковник Мотовилов приказал молчать. Вечер тоже ничего нового не принес. Командиры батальонов нервничали, постоянно звонили на НП. Он тоже чувствовал, что это не та тишина, которая приносит покой.