— Нагнись, любый хлопче!

Котька наклоняется. Аптекарь целует его в лоб холодными устами и говорит, всхлипывая по-стариковски:

— Она твоя, добрый молодец, она твоя!..

Не ведают этого хлопцы, потому насмехаются. Котька прощает приятелей, машет на них рукой: мол, что с них взять!

Я догадываюсь о его печали и молчу солидарно. На меня он посматривает добрыми глазами.

Нас потянуло к чудно́й кринице. Что бы в мире ни случилось, она остается прежней. Бурлит синеватой водой, переплескивает ее, горькую, через покатые края каменной ложбинки. Она кажется нам центром земли. От нее разбегаются дороги во все стороны света. И к ней же сходятся.

Поднимаемся по крутому косогору. Из высокого сухостоя шумно выпорхнула кургузая дрофа. В серых крапинках, высоконогая, словно страус, круглая от летнего нагула. Куцевато расставив крылья, подпрыгивает на жестких ногах, бежит резво.

Мы увидели дрофу, и из голов улетели все мысли, из сердец выдуло все печали, кроме одной: как бы поймать! Юхим хватает камень, Котька палку. Я прыгаю с откоса, бегу дрофе наперерез. Микита оказывается умнее всех. Остается на месте, наблюдает, как мы гоняемся за птицей. Когда дрофа наконец оторвалась от земли, проплыла над его головой, он помечтал вслух:

— Вот бы ружжо!.. А знаете, у безногого аптекаря есть ружжо!

— Не слышали…

— Да нет! Что я говорю — ружжо. Не ружжо, а это, как его, пульками тёхкает?

— Пугач?

— Какой пугач! Его еще зовут «мотя-христя».

Я вспомнил. В аптеке под стеклянной крышкой действительно лежит отливающий серебром монтекрист.

— А-а… мантихрист! — говорю.

— Он самый!

— То штука. Таким бахнешь — дрофа твоя.

— «Бахнешь»… Он грошей стоит!

— Давайте попросим взаймы. Добычу — пополам, га?