— Где ты взялся на мою голову, чертяка чубатый!

Он мирно отвечал:

— Не скули по-щенячьи.

— Зачем трогаете несчастную церкву? Зачем обижаете? Вы, что ли, ее ставили, что распоряжаетесь?

Отец ударил себя по коленям:

— Опять сказка про белого бычка! Вас же, паразитов, собирали в сельсовете. Вам, паразитам, доказывали: нужна бронза для индустрии! А вы, паразиты, в драку.

Мать с девичьих лет любила церковь, бегала туда чуть ли не к каждой службе. Она пела в хоре. Стоя на клиросе, чувствовала себя вознесенной. Восторг, вера в чудо. Казалось, расставь руки, как крылья, — и полетишь ангельски легким полетом. Казалось, она близка к тайнам. Глаза впивались в росписи на стенах, на сводах. Она была рядом с ними, чувствовала себя как бы участницей и омовения, и вечери, и успения, и святого воскресения. Глаза Спаса глядели на нее с такой грустью, с таким проникновением, что весь этот вымышленный мир оживал.

Муж запретил ей петь в церкви. Она не могла простить ему такой жестокости. И сейчас она гневалась не из-за рубахи, а из-за той обидной несправедливости, которую творят такие, как ее Тимофей.

— На каждой улице кричите: «Равенство, равенство!» А сами его рушите.

— Это как же? — не понимает отец.

— А так. В церкви стоят рядом и пан и холоп. Стоят, как ровня. Где еще есть такое место?

Он темнеет лицом.

— Не на ту доску ставишь. Гнилая доска!

Умом я, кажется, больше понимаю отца, мне нравится его горячность, вера во что-то новое. Но сердцем я — с матерью. Меня приводят в трепет высокие библейские сюжеты, которые я постигаю в церкви, задирая голову. Холодеет под ложечкой, когда я слышу песнопение, льющееся с клироса.

Взбаламутили людей эти сброшенные колокола. И вчера о них, и сегодня.

В нашем соломенном клубе тоже спор о них. Котька горячится, наступает на Микитку: