Она была высокой и длинноногой, без малого шести футов ростом, с тонкой талией и широкими бедрами, с бледной веснушчатой кожей, наводившей на мысль о крапчатой яичной скорлупе, и густо обсыпанной веснушками грудью. На женщину с такими формами разинув рот таращатся парни из автомобилей, подрагивающих перед светофором, и говорят своим приятелям: «Гляньте, мне бы такую», а потом, прокричав какую-то глупость насчет киски, срываются с места и уносятся прочь. У нее были крупные черты лица, – слишком крупные, чтобы считаться красивыми, сказали бы недоброжелатели, – и радужные оболочки темно-карих глаз походили на четко очерченные мишени на фоне белков. Чудилось что-то пугающее в совершенстве ее статного тела, в суровой бесстрастности черт. Она казалась воплощением красоты, лишенной своеобразия и тепла. Марш называл ее Принцессой – и это было не ласковое прозвище, а продуманное определение, призванное выделить Вайду из круга его знакомых, подчеркнуть тот факт, что почти все видят в ней женщину властную и холодную. Конечно, Вайда занята самой собой, говорили люди; конечно, она самовлюбленная стерва. И тем не менее все они в глубине души подозревали, что она слишком хороша для них, что ей предназначена особая участь. Они могли одновременно любить и ненавидеть Вайду и, общаясь с нею, находились под таким неприятным впечатлением от ее невозмутимости и внутренней силы, что лишь задним числом понимали, насколько она красива. Но это было ложное впечатление. Вайда была куда более красива, чем сильна. Даже в лучшие времена ее постоянно одолевали беспричинные страхи, приступы безотчетной тревоги и каждую ночь мучили кошмары. Она считала, что кошмарные сны насылает Марш с целью причинить страдания, какие она знала в Нью-Орлеане, когда терпела издевательства любовника. Ее жизнь превратилась в бесконечное противостояние тяжелым видениям, и с каждым днем борьба становилась все труднее.

Обсохнув, Вайда собрала свои вещи и отправилась домой, не потрудившись одеться, наслаждаясь прикосновением теплого воздуха к коже.