Жена и дочь все не приходили, и он начал сердиться. "Почему она не идет?.. Я должен поговорить с ней... я скажу ей... мы должны уехать отсюда... сегодня же... Почему она не идет?.. Верно, она еще не отдохнула, спит себе со спокойной совестью, а у меня сердце разрывается... Ее мать... часами наряжается, принимает ванну, наводит лоск... маникюр, парикмахер... раньше одиннадцати она не выберется... Чему же удивляться... что может выйти из девочки?.. Ох, эти деньги, проклятые деньги!"

За его спиной послышались легкие шаги. - Доброе утро, папочка, как ты спал? - Женская головка наклонилась через его плечо, и нежные губы коснулись его горячего виска. Невольно он отдернул голову: ему был противен слащавый запах духов Коти. И потом...

- Что с тобой, папочка?.. опять не в духе?.. Дайте кофе и яичницу с ветчиной... Плохо спал или получил неприятные известия?

Старик подавил свой гнев. Он опустил голову, не решаясь взглянуть на дочь, и ничего не ответил. Он видел только кисти ее рук на столе, милые, холеные, лениво играющие на белом поле скатерти, будто избалованные породистые борзые. Весь дрожа, он робко скользнул взглядом по ее тонким девичьим рукам, еще полудетским... давно ли эти руки каждый вечер обнимали его, когда она прощалась с ним перед сном... Он видел округлость ее девичьей груди, ровно дышавшей под новым свитером. "Раздетая валялась с чужим мужчиной, терзался старик. - Он трогал ее, ласкал, наслаждался... моя плоть и кровь... мое дитя... о, негодяй!" - Он громко застонал, сам того не замечая. - Что с тобой, папочка? спросила она ласково и с тревогой. "Что со мной? закипали в нем гневные слова. - У меня дочь проститутка, и у меня не хватает мужества сказать ей это".

Но он только невнятно пробормотал: - Ничего, ничего! и, поспешно схватив газету, развернул ее, чтобы отгородиться от вопросительного взгляда дочери - он не мог смотреть ей в глаза. Руки его дрожали. "Сейчас, сейчас надо сказать ей, пока мы одни", - мучился он. Но слова не шли с языка; даже взглянуть на нее у него не хватало сил.