С таким украшением не стыдно было выйти на улицу: там существовали свои нормы престижного убранства. Наверное, долгие месяцы Карнавала смешали все понятия о приличии и поведении, и в этом виделась всего лишь забавная шутка. И потому орхидея проплывала, грациозно покачиваясь, под робкими взглядами торговцев-индусов, между твердыми юбками и лиловыми рубахами негров из Каледонии, ни разу никого не встревожив, кроме одной змеи. Часы пребывания на жаре вовсе не умеряли прелестную свежесть цветка. В таверне Коко Пелао Муриель обрызгал ее спиртным. Цветок побледнел, но влагу с наслаждением впитал; его лепестки прижались к ягодицам мужчины, вытолкнули его из таверны и направили к дверям «Happyland»

В тот вечер Муриель танцевал с особым подъемом. Орхидея трепетала в такт музыке, ее соки вливались в пятки танцора, поднимались к главному нерву, раскачивали колени, заставляли задыхаться от сухого яростного плача. Из корня орхидеи шли густые стонущие волны будто какого-то заклинания. Чимбомбо! Чимбомбо!

Чимбомбо! Сомкни мои раны, сложи мои руки,Эрендоро! Заживи мне промежность, останови мое время,Отдай мне грядущее,Отдай мои слезы, о, Чимбомбо,Уйми мой смех, прогони мой страх,Дай мне покой,Позволь говорить по-испански,Аламбобб»,Убей мои ритмы, чтобы мне расти,Соедини берега, чтобы мне дышать,Заполни землей и цветами канал,Не продавай меня за пустую луну,Наведи мосты из моих ногтей,Соскреби мою татуировку из звезд,Чимбомбо!

Так причитала орхидея, а люди – наглая матросня, туристы, похотливые мулаты – дивились печальной красоте цветка, его манящему покачиванию, смене оттенков при каждом новом танце. Орхидея стала сокровищем, взращенным в теплице кобчика, но!… Если она там расцвела, почему бы не вырастить и другие, уникальные экземпляры, еще и еще, бесконечно разные виды орхидей, цветы, которые вывозились бы в холодильниках на самолетах в тысячи городов, где еще остается хотя бы одна-единственная женщина, падкая на изысканную лесть.