– Девочки, милые, чего же вы так живете?

– А как мы живем? – в свою очередь, поинтересовалась Вера, изобразив глазами недоумение и вопрос.

– Ну, я не знаю: неприютно как-то, если не сказать хуже.

– Ах, вы про это! – вступила Ольга, и черты ее, только что напрягшиеся в ожидании обиды, – так надо полагать, – в то же мгновение распрямились. – Тогда ваш вопрос не к нам, а к советской власти, которая довела до ручки жилищный фонд.

– Жилой, – поправила ее Вера.

– Ну, жилой, – согласилась Ольга.

– Вообще давайте аккуратней обращаться с терминологией, – строго сказала Вера. – Советская власть – это как вас прикажете понимать?

– Ну, пускай она называется как-то иначе, – пошла на попятную Ольга, – это решительно все равно. Главное, что живем мы в едином ритме с родной страной, страна доходит, и в квартире у нас бардак.

Вера добавила к сказанному подругой:

– Эта власть называется – западно-восточная деспотия.

– И как вы не боитесь наводить такую отчаянную критику в присутствии малознакомого человека? – заметил я, имея в виду себя. – А вдруг я в органы настучу?…

– Слава богу, за устную антисоветчину у нас теперь не сажают, – парировала Ольга эту гипотетическую угрозу. – У нас теперь застенчивый такой, квелый тоталитаризм. Вот попробуй я стишок сочинить про социалистический способ производства, тогда конечно, тогда…

Тут Ольга тронула струны и ни с того ни с сего затянула песню:

Края далекие, гольцы высокие, Где ночи черные, где гибнут рысаки, Без вин, без курева, житья культурного, З а что забрал, начальник, – отпусти…

Вера было взялась подтягивать, но внезапно оборвалась.