Но то-то и было некстати, нехорошо, что изначальная русская история развивалась, похоже, уж больно мирно: например, держава короля Хлодвига только потому явилась четырьмя столетиями ранее Киевского государства, что франки, тогда такие же, как и мы, в сущности, дикари, кипели в самой гуще европейского буйабеза, что им со всех сторон грозила окончательная погибель и национальная безопасность взывала к политической организации, что лучшее средство защиты, как известно, нападение, и завоевание Галлии требовало государственного начала. Так что до обидного тихо и до обидного прочно прарусичи жили в медвежьем своем углу. Они сеяли злаки, занимались пчелой и давали своим детям отглагольные имена. Они разделяли весь ведомый им мир на славян, то есть владеющих человеческой речью, словом, и на немцев, то есть не владеющих таковой. Но, с другой стороны, славяне были издревле восприимчивы к культуре своих соседей: от аваров они переняли кровную месть и культ гостя, покойников хоронили по-скифски, плащи застегивали римскими фибулами, расплачивались византийскими монетами и дирхемами, позаимствовали у иранцев слово «собака», а у финнов – «люд»; в свою очередь, варяги приобрели через русских скифскую стилистику погребения, а гунны научились у наших пить хлебный квас и крепчайшее пиво, гнавшееся из меда. Что же до духовной жизни прарусичей, то она была именно что духовной, от существительного «дух»: роща, озера, реки, поля, леса, холмы и дороги – все было для них исполнено духами, либо враждебными, либо мирволящими к человеку, но во всяком случае помыкающими и душой, и телом, до ребяческой беззащитности перед миром; и гроза казалась им персональной карой, и земля была плоской и бесконечной, и дети невесть отчего рождались, и мертвецы всего-навсего уходили в страну теней, и непонятно было, почему ночь сменяет день, а день – ночь, почему дует ветер, реки текут, ни с того ни с сего на глаза набегают слезы, и – господи боже мой! – какая же это поэтическая была жизнь!…