Мать не спала, с корзинкой на коленях она сидела возле Клио и латала, латала белье. Хмурая, суровая, неумолимая, она не отпускала от себя дочь, пока та не кончит работу. А у девочки путались нитки, игла колола пальцы, и ей так хотелось услышать ласковое слово, поговорить самой, но мать упорно молчала. Склонившись над работой, они прислушивались к бою старых часов на буфете. Никос и Элени спали, тепло укрытые матерью. Ради Илиаса Мариго отставляла в сторону свою корзинку и шла разогревать ему ужин, потом целовала его на ночь. А Клио была самая старшая, и ни у кого не находилось для нее ласкового слова. Клио подолгу молча наблюдала за матерью.

Ах, эти ночи!

Сначала доносился скрип железных ворот, потом шаги отца во дворе.

Работа прекращалась.

Хараламбос, шатаясь, входил в комнату: он не замечал, что глаза жены и дочери покраснели от бессонницы. Подойдя к Мариго, он по старой привычке спрашивал о детях. Хараламбос еще не утратил своей добродушной улыбки. Но от него несло винным перегаром, и Мариго, чтобы скрыть свою неприязнь, еще ниже склонялась над корзинкой с бельем. Клио трясла нервная дрожь: опять никто не обратил на нее внимания. Потом Хараламбос ложился на диван и принимался честить тех, кто закрыл ему путь в торговлю. Он кричал, бранился, угрожал кому-то:

— Вот жулики! Вот негодяи! Подлецы! Получайте, жулики паршивые, так вас… Мы еще сочтемся!..

Клио исподтишка наблюдала за мрачным лицом матери. Ее удивляло, что та молчит, продолжая заниматься починкой.