Мамонтов присел на корточки, аккуратно помял рубец теплыми пальцами. Отец Савватий, выказывая искренний интерес, пристроился сбоку и громко сопел, созерцая живот лицеиста.

— Боли не беспокоят? — осведомился доктор. Теперь он приник к Швейцеру ухом, приложив его точно над пупком: слушал. Лицеист гадал, что можно слышать в животе, кроме голодного урчания и тяжких кишечных вздохов.

— Нет, все хорошо, — сказал он уверенно.

— Еще бы! — усмехнулся Мамонтов и распрямился. — Я так старался!

Он отошел к умывальнику и пустил воду. Не оборачиваясь, доктор задал новый вопрос:

— Тогда — что с вами происходит, мой друг? У вас галлюцинации? Вас беспокоят призраки?

— Лучше сказать сразу, — вторил ему отец Савватий. — Враг очень изобретателен, а призраки и галлюцинации — как раз по его части.

Внезапно Швейцеру отчаянно захотелось во всем признаться. И в греховных помыслах о сказочном лазе, и в размышлениях над свидетельством Вустина, и даже в планах на полночь. Что, если ректор не так уж далек от истины, и Враг постепенно овладевает сутью Швейцера? Ведь эти вещи всегда начинаются исподволь и обнаруживаются лишь в мельчайших отклонениях в поведении. В противоположность телесным недугам, которые, даже не будучи прочувствованы, стараниями доктора Мамонтова распознаются легко и своевременно. Но Швейцер вовремя вспомнил, как зол он был на Коха — сам же, выходит, готов был сделать нечто гораздо подлее. Была не была — с нами Бог, и Врагу не пройти.

— Я абсолютно здоров, — отчеканил Швейцер и посмотрел доктору прямо в глаза — настолько участливые, такого насыщенного карего цвета, что в этом был какой-то переизбыток, как если бы некто, выдавливая на щетку сапожный крем, надавил слишком сильно, и теперь. никто не знал, что делать с излишком.