«Дорогая Элоиза, — начала я, — охота тебе убиваться из-за таких пустяков. — (Чтобы ее утешить, я сделала вид, что не придаю случившемуся особого значения.) — Прошу тебя, не думай о том, что произошло. Видишь, даже я ничуть не раздосадована — а ведь больше всего досталось именно мне: теперь мне не только придется съесть все, что я наготовила, но и, если только Генри поправится (на что, впрочем, надежды мало), начинать жарить и парить сызнова. Если же он умрет (что, скорее всего, и произойдет), мне так или иначе придется готовить свадебный ужин, ведь когда-нибудь ты все равно выйдешь замуж. А потому, даже если сейчас тебе тяжко думать о страданиях Генри, он, надо надеяться, скоро умрет, муки его прекратятся, и тебе полегчает — мои же невзгоды продлятся гораздо дольше, ибо, как бы много я ни ела, меньше чем за две недели очистить кладовую мне все равно не удастся».

Таким вот образом пыталась я ее утешить, но безо всякого успеха, и, в конце концов, увидев, что сестра меня не слушает, я замолчала и, предоставив утешать ее матушке, справи¬лась с остатками окорока и цыпленка, а затем послала Уильяма проведать, в каком состоянии Генри. Жить ему оставалось всего несколько часов — он скончался в тот же день. Мы сделали все возможное, чтобы подготовить Элоизу к этому печальному известию, однако смерть жениха столь сильно на нее подействовала, что она напрочь лишилась разума и вновь погрузилась в тяжкий бред, продолжавшийся много часов. Она и сейчас очень плоха, и врачи боятся, как бы не наступило ухудшение. Вот почему мы готовимся выехать в Бристоль, где собираемся пробыть всю следующую неделю. Ну а теперь, моя дорогая Маргарет, давай немного поговорим о твоих делах. Должна под большим секретом сообщить тебе, что, по слухам, отец твой собирается жениться.