После того как все приготовления были закончены, шофёр отвинтил красную крышку термоса, влил в неё спирт и протянул мне.

— Чтоб дети грома не боялись, — усмехнулся он.

Я выпил. Спирт был крепкий, от него несло тошнотворным запахом резины и столярного клея, но шофёр крякнул и опорожнил одну за другой три крышки. Прожёвывая сыр, он с нескрываемым восхищением осмотрел потемневший зал: светлые гофрированные шторы, медные с синей эмалью дверные ручки, портреты, чучела филинов, безмолвно глядящих на нас с высоты.

— Крепко жили! — сказал шофёр, качнув головой.

— Д-да…

— Здорово жили, ничего не скажешь…

— Хорошо жили, — согласился я.

Шофёр презрительно пожал плечами:

— И чего им только не хватало? Так нет, полезли все6таки… Вот вы скажите мне: чего они полезли?

— Натура у них такая, — ответил я.

— Какая?

— Волчья.

— Действительно, волчья.

Ужинали мы недолго, минут двадцать. После ужина шофёр закурил и пошёл к порогу:

— Сейчас я добуду коечку и матрац. Там внизу есть койки.

Он спустился вниз и, вернувшись, втащил, толкая по полу кровать красного дерева. На ней светлели покрытый пятнами матрац и подушка с оборванными кружевами.

— Укрываться придётся шинелью, — вздохнул шофёр, — одеял у них не водится, ни одного не нашёл…

И он швырнул на кровать мою грязную шинель с обожжёнными полами.

— Ты будешь спать в машине? — спросил я.

— А то где же? Моё место известное.

Уговаривать шофёра было бесполезно. С тех пор, как у нас в одном из польских городков увели машину, шофёр не покидал полученный нами «виллис» и всегда спал в кузове.

На этот раз мне очень хотелось оставить его с собой или уйти с ним в машину, но я не решился сказать ему об этом, боясь, что моё желание будет истолковано им как выражение страха. Страха же во мне не было, а было то неприятно-томительное напряжение нервов, какое обычно бывает в предчувствии какой-то близкой опасности.