- Видишь ли, - Муха застегивался, - мы, честно говоря, приехали по делам. Будем в запарке. Но вечера у нас свободные.

Натан, оттопырив губу, рассматривал в зеркале зуб. - Если раньше, - думал я, - в нем было что-то мужиковатое, то теперь он смахивает на бабу...

- Ты сам-то, - хлопнул меня по плечу Муха, - занят?

Я был более чем не занят. Дела мои не только не шли, но и не ползли. Они не стояли и не лежали. Их просто не было. Я был в дыре, которую торжественно принимал за жизненный перекресток. За квартиру было не плачено, телефон грозились отключить, джинсы расползались. Мысль о собственном идиотизме еще не посетила меня. Я был day-dreamer, улыбчивый кретин, уверенный в том, что именно мне суждено понять и сформулировать роковую разницу между там и здесь, между тогда и сейчас, то есть между Востоком и Западом.

Естественно, практических результатов это не давало. Места на этих должностях от Ла Манша до Гудзона были заняты, а уроки тенниса перекормленным детям и вдалбливание русской грамматики худеющим стервам позволяли мне лишь сводить концы с концами. Вернее, знать насколько они не сходятся. К тому же смутная идея о том, что Запад из Востока (и наоборот) не вычитается, и сформулировать разницу, тем более роковую, увы -невозможно, уже начала пульсировать. И Сена, сменив Москва-реку, была лишь другим берегом Коцита.

У моих американцев были ключи от чьей-то квартиры и они отправились отсыпаться. Сквозь солнечный пузырящийся Париж на них, гримасничая, глядела нью-йоркская ночь.

На следующий день они заехали за мной на машине. - Для начала нам нужно приодеться, - сказал Натан. - В таком виде работать нельзя. Есть что-нибудь поблизости?

Муха крутил руль, я показывал дорогу.

Здесь, - наконец остановил я его. - Запарковаться можно в переулке у церкви.

Валяй дальше, - Натан чистил ногти спичкой.

То есть как? - удивился я. - Здесь не дорого и прилично.

Никаких больших магазинов, - был ответ. Что-нибудь тихое и уютное. Большие магазины нам противопоказаны.