– Осенью, – сказал Климченко.

– За оборону, наступление?

– За окружение.

– Ну что ж, это похвально. Заслуженный, боевой офицер, – что-то имея в виду, сказал человек и быстро предложил: – Может, все же познакомимся? Я – Чернов. К сожалению, не Белов, но что поделаешь, – засмеялся он, и внутри у Климченко что-то словно оборвалось: такой открытой показалась ему эта улыбка, что не хотелось думать, что перед ним враг. «А может, он тут по заданию наших работает? Может, разведчик? А вдруг он выручит?..» – на какое-то мгновение мелькнула у него мысль. Во все глаза глядя на этого человека, Климченко старался что-то понять, а тот, стоя напротив и покровительственно усмехаясь, мягко продолжал:

– Можешь называть меня Борисом. Ведь мы, почитай, ровесники. Ты с какого года? – Не ожидая ответа, он заглянул в удостоверение на столе. – С двадцать первого. Ну, а я с девятьсот семнадцатого. Так сказать, ровесник Октября...

Он бросил за печь сигарету и впервые сел на свое, видно, постоянное место за столом. Затем, растопырив пальцы, осмотрел ногти и маленьким ножичком стал подрезать их. Климченко, напряженно морщась и чего-то ожидая, пристально следил за его легонькой ухмылкой, которая блуждала на белом, в меру упитанном, свежевыбритом лице. Казалось, такой человек никому и никогда в жизни не сделал ничего плохого.

– Полагаю, мы сговоримся. Ты, наверно, думал, что а плену сразу расстрел? Глупости. Ты же не комиссар. Немцы уважают достойных противников. Строевых командиров. Работяг войны. Специалистов. Немцы к ним относятся, я бы сказал, по-рыцарски. Да ты и сам уже успел убедиться в этом. Так ведь?

Климченко молчал.

– Ну что замкнулся? – оторвав взгляд от ногтей, сдержанно упрекнул Чернов. – И чего так смотришь? Опомниться еще не можешь? Это ничего, пройдет.

– Что вам нужно? – меряя его недоверчивым взглядом, спросил лейтенант.

Чернов облегченно откинулся на спинку стула.