Это стечение звуков, наверно, и разбудило меня. Я поворочался, насколько это позволяла делать забинтованная нога, но снова заснуть не мог.

– Какой цинизм, – произнес я, обращаясь к трахающейся парочке.

Они притихли.

– Какой цинизм – заниматься сексом в одной комнате с человеком, у которого навылет прострелена нога.

– Скажи спасибо, что у тебя голова не прострелена, – ответил Гоген после паузы.

Мухина, завернувшись в простыню, исчезла в душе.

– Слушай, Гоген, – я решил достать его. – Убей меня, а? Пока Мухина купается.

Гоген сел на кровати.

– Иногда очень хочется, – сказал он. – Но нельзя.

– А ты и сам потом застрелись, – посоветовал я. – Такой урод, как ты, на хрен не нужен.

– Дюрер, я тебя насквозь вижу, – произнес Гоген. – Ты совсем не такой, каким хочешь казаться. Ты маскируешься под бесчувственное животное, а на самом деле все человеческое, что в тебе есть, никуда не исчезло. Все с тобой, Дюрер. Все здесь.

– Я бы травы покурил, – сказал я. – Нет у тебя травы?

– Нет.

Мухина выключила воду. Слышно было, как она вытирается, как встряхивает своей рыжей гривой. Еще было слышно, как кто-то неспешно шагает по коридору – видно, поглядывая на номера комнат, написанные на каждой из дверей.

Шаги закончились у двери нашего номера. Я ожидал услышать стук – деликатный или настойчивый, но вместо этого дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы мой новый знакомый Винсент Ван Гог проник внутрь.

В руке он держал большой кулек с фруктами. Видно было, что этот сорокалетний дядечка, похожий на профессора, близорук. Он дважды поправил серебряную оправу на переносице, пока своими влажными глазами не нащупал меня в рассветной мгле сонной гостиничной комнаты.

– Это Дюрер? – спросил Ван Гог у Гогена и, не дождавшись ответа, шире, чем я мог ожидать, улыбнулся мне. – Здравствуйте, Альбрехт. Предлагаю на ты.