Действие наркотика улетучивалось медленно и болезненно.

В два часа ночи я перестал следить за тем, что происходило вокруг. Кажется,всей компанией – Ван Гог, Роден, Миро и я – побывали в еще одном клубе, а потом опять сели в машины и подъехали к красивому зданию. Увидев это строение, я с трудом, но все же заставил себя осмысливать происходящее, потому что это был не очередной клуб, а Национальная Опера, и было четыре двадцать утра.

Мы заняли места в одной из лож, положив ноги на впереди стоящие кресла. В ложе напротив сидел парень с двумя девушками, они помахали нам, а мы – им. Других зрителей не было.

Опера началась, как только все расселись – «Риголетто», на итальянском языке.

– Почему мы здесь? – поинтересовался я у Ван Гога.

– Слушаем оперу, – ответил он. – Нужно попуститься после диско. Катарсис.

Видно было, он нервничает. Все понимали, почему. Ария на сцене завершилась, и Роден произнес в образовавшейся паузе:

– Я думаю, все согласятся, происшествие с Пабло касается каждого из нас.

Миро: «Происшествие»? Да ладно, называй это самоубийством, как есть!

Роден: Мы можем назвать это самоубийством только после заключения, которое сделают специалисты.

Ван Гог: Когда будет информация?

Роден: Завтра в полдень.

Дюрер: Это очень похоже на самоубийство.

Ван Гог: В общем, да.

Миро: Значит, цепочка продолжилась.

Роден: О чем ты, Миро? Неужели ты веришь в этот бред? А ты, Винсент, что, тоже веришь в это?

Ван Гог: Тем не менее, Пикассо не пошел в оперу.

Роден: Альбрехт, что ты об этом думаешь? Ты читал записку своего брата? Может, ты нам все объяснишь?