Дверь его комнаты стояла запертой.

"Представляю, какая там пылища! Лучше пока не соваться".

Он прошел в кухню, нашел беспризорную кастрюлю, поставил на газовую плиту, чтобы приготовить чай, - чай у него хватило ума захватить.

Сел на стул у стола, который помнил отца. Посмотрел на дохлых мух на подоконнике, на окна дома напротив, такого же серого, невзрачного, с казенными какими-то балконами и рухлядью на них, сохнущим бельем, и с ужасом понял, что пяти последних лет как не было, словно их вычеркнула чья-то безжалостная рука. Пустота. Дырка.

А они ведь были!

Где отец?

Где Кёльнский собор? Париж?

Где он прежний? Неужели вот этот человек за столом, который сидит в пустой гулкой квартире и не понимает, кто он, и есть ОН?

Зачем ОН сидит? И с ужасом думает, что через короткое время стул, на котором он сидит, опустеет? И кто же будет думать о нем? О том, куда он подевался? Стул?

Он криво улыбнулся, заварил в кружке, которая всегда стояла на краю раковины, чай и закурил.

"С дороги надо вымыть руки" - у него был "комплекс Пилата": он мыл руки при каждом удобном случае.

В ванной комнате, совмещенной с другим удобством, валялись, как и следовало ожидать, клочки салфеток, которыми промокали крем и помаду, судя по отпечаткам рекламных губ. Лежали забытая зубная щетка и грязные вкладыши к станку бритвы "Жиллетт", что напомнило ему заграницу, - напомнило как о чем-то, что следует прочнее забыть.

Взгляд его упал на рулон туалетной бумаги. Он был едва начат. А в углу, рядом с корытом ванной, лежала упаковка с другими рулонами.

"Интересно, если меня... не будет, сколько бумаги останется? Успею я израсходовать ее всю?"

Такие мысли теперь частенько посещали его, он только кривился, не пытаясь ни отвечать, ни философствовать. Хотя ехидно толкалась в дверь следующая мыслишка: "Жизнь можно измерять в количестве израсходованных рулонов туалетной бумаги..."