- Мишка, хочешь, тебя завтра со студии выгонят? - грустно и негромко спросил Леша.
- Меня? Завтра? За что?
- Ты не спрашивай, за что, ты скажи лучше - хочешь?
- Это кто же меня выгонит? - Я проработал на "Ленфильме" к этому времени уже лет десять, и замечания по службе и выговоры были еще впереди.
- Я, Миша, я...
Меня стал разбирать смех. Надо было видеть его грустную, полную сочувствия физиономию, как будто у него в руках уже горсть земли и он готов эту последнюю дань отдать своему давнему товарищу. А на дворе белый день, мы во цвете лет, сидим в кафе...
- Не смейся, Миша. Сейчас ты все поймешь. Вот сейчас я закричу, закричу на все кафе: "Ну что тебе евреи сделали?! За что ты нас не любишь?!"
- Замолчи, гад, - невольно вырвалось у меня. Школярские манеры изживаются не скоро.
- А-а, вот видишь... - сочувственно проговорил Леша, положил свою большую голову на подставленную ладонь и стал смотреть на меня как бы по-петушиному, сбоку.
- Ты же всю жизнь говорил, что вы из немцев, а теперь вдруг "нас, евреев".
- Миша, поверь мне, никто не будет задавать вопросов, из немцев я или из шведов. Тебя завтра на студии не будет.
- И ты думаешь, тебе поверят? Я ведь на студии не первый день...
- Вот видишь - перепугался. И правильно. Сам знаешь, что поверят, - еще больше сочувствуя, еще больше сострадая мне, проговорил Леша. - Все же знают, что мы с тобой дружим, кому же верить, как не другу. Поверят, и не только мне. Любому поверят. Любой подойдет и закричит: "Что тебе евреи сделали?! За что ты нас не любишь?!" - и все, Миша, у тебя начнется новая жизнь...
- Леша, а ведь ты провокатор.
- Миша, о чем ты говоришь - если люди сервизы на пол кидают, то, значит, уже все позволено.