— Увольнительную не имею права дать, — сказал командир батальона. — Её может дать только комбриг, а он ещё где-то в пути. А что тебе уж так надо увидеть свою тётку?

— Да, она мне была вместо матери. Тётя взяла меня к себе после смерти мамы, и я жил у неё в Ессентуках последние три года.

— Иди без увольнительной, но к утру возвращайся.

Часа за два до этого наш батальон вошёл в Железноводск, откуда до Ессентуков, освобождённых от немцев днём раньше, километров двадцать. Одна из улиц вела в нужном направлении, и я весело зашагал по ней, предвкушая встречу с одноклассницами. На окраине я подошёл к последнему дому и забарабанил в дверь. В это тревожное время, да ещё к ночи никому не открывали и не подавали признаков жизни. Но в конце концов, убедившись, что я не уйду, старческий голос произнёс:

— Что надо?

— Где дорога на Ессентуки? — спросил я.

— Да вот по этой дороге и иди.

Я зашагал дальше. Через пару километров наткнулся на стаю шакалов, грызших валявшуюся на дороге дохлую лошадь. До них оставалось метров десять, а они всё ещё не разбегались.

— До чего обнаглели, — подумал я и, передвинув автомат из-за спины на бедро, дал по ним очередь. — Сколько их развелось! Впрочем, немудрено — пищи-то навалом. Табуны лошадей лежат вдоль дорог со вздувшимися животами. Жалко их. Очень уж они не приспособлены к современной войне. Не могут спрятаться ни в окоп, ни в подвал, ни залечь. А над землёй летят пули, осколки, снаряды.