Но именно "Дно" ее гости не похвалили - и она сказала, что, пока я не верну за него деньги, она не вернет мои картины. Деньги я уже отдал Плавинскому, а они, надо отдать ему должное, у него не залеживались, да и такой метод ведения дел я принять не мог, пришлось мне угрожать судом, пока не отдали картины. Но даже через год Нона подбежала ко мне на приеме у американского посла: "Вы должны мне пятьсот рублей!" - Ну, Нона, кто старое помянет, тому глаз вон, - добродушно ответил я. - Нет, не вон! Нет, не вон! - и она отскочила с таким видом, словно я действительно собирался вырвать ей глаз. Больше я ее не видел. Несмотря на богатство, заметное особенно на фоне скудной советской жизни, в ней самой и в атмосфере их дома чувствовалось что-то несчастное. Помню, как она хотела показать мне японский киноаппарат и вынимала из ящиков множество аппаратов, то без объективов, то без ручек, то еще без каких-то деталей, вереница аппаратов-калек, в комнате уже наступали сумерки, и я, взглянув сбоку на ее лицо и шею с подтянутыми морщинами, вдруг подумал: как эта женщина несчастна. Как-то Зверев, Плавинский и я заехали к Эдварду. Две девицы и молодой человек, альбинос с лицом, которое невозможно запомнить, сидели в одном углу гостиной, а мы в другом, по замыслу Плавинского ближе к бару, обе группы с таким видом: у вас своя компания, а у нас своя. - А где же Нона? - любезно спросил Плавинский. - Нона в данный момент лежит на операционном столе, - так же любезно ответил Эдвард. - Она сломала ногу и поехала в Америку для операции. Мы сидели с печальными лицами. И вдруг дверь отворилась и появилась Нона вся в черном, с белой гипсовой ногой и с черным зонтиком в руках. - Сколько я тебе говорила не появляться здесь! - и она с размаху саданула альбиноса зонтиком по заду. Тот бросился в дверь, девицы с визгом за ним, мы застыли на местах. - Нона, Нона, - говорил Эдвард, вставая на защиту альбиноса и вяло разводя руками.