Уж на что они мастера — так это всякие слова придумывать. Разные слова. Бывают среди них хорошие, это верно. Но бывают и уродливые, лживые, как, к примеру, этот «бокал». Ну зачем изобретать какой-то «бокал», если уже есть «стакан»? А я уродство и ложь ненавижу. Все могу снести, кроме этого. Так что, можно сказать, добил он меня своим «бокалом». Ведь, как ни крути, а в запасе у меня всегда имеется некий аргумент, очень веский, потому как — последний.

В общем, подогнал я к той кафешке грузовик, и, когда паренек выходить стал, толкнул его под колеса, несильно, но результативно. В конце концов, моя кукла, что хочу, то и делаю. И он умер. Но напоследок я его слегка попридержал, ненадолго, всего на секунду-другую. Там только голова его из-под грузовика и торчала, остального видно не было, и хорошо, что так, потому как — всмятку. А мне кроме головы-то ничего и не требовалось. Наклонился я над его удивленными глазами и говорю:

— Теперь ты меня видишь?

— Вижу, — говорит.

— Ну вот, — говорю. — А ты спорил. А теперь вокруг посмотри: что там с декорациями происходит?

Он глаза скосил.

— Вижу, — говорит, — все вокруг распадается. И улица, и кафе, и грузовик, и небо… Прямо как чернота наползает.

— Ну, — говорю. — Я ж тебе все это объяснял, а ты не слушал. Почему, спрашивается?

А он мне, дурак, отвечает:

— Хорошо.

— Что, — спрашиваю, — хорошо?

А сам чуть не плачу, потому что все-таки жалко — и его, и декорации.

— Хорошо, — говорит, — что хоть ты остаешься. Все распадается, а ты…

И умер. Из-под грузовика возврата нету, даже когда он декоративный. Что тут скажешь? Сплошное расстройство.

Как бы это так исхитриться, чтобы и куклу сделать, и нервы поберечь? Чтобы радовала глаза и веселила сердце? Тут непременно нужно что-то близкое к совершенству, ни больше, ни меньше. Да, что-то такое, что я полюблю. Собственно, я ее уже люблю, даже еще и не сделав. Но с чего бы начать?