У Нечистой силы, нервной, злобной кошки, один бок ободран и ухо располосовано. Прочие, а их иногда набегало не то три, не то четыре, оставались безымянными для меня. Мыська? Наташка?.. Чужих кошек гоняли, особенно сам.

Он все подтягивает сползающие байковые шаровары. Коричневые. Я вас душевно помню, Яков Борисович!

Татьяна Леонидовна работает воспитательницей в интернате для трудновоспитуемых, на все лето она уезжает за город.

— Яша, они на твоей совести... — говорится это очень серьезно. Татьяна Леонидовна еще молодая женщина: осталось впечатление от ее самоотвержения, золотистых волос, бледности тонкого лица.

— Талечка, как можно сомневаться? — громыхает Бравин. — Талечка, будь спокойна.

Кухонное окно открыто во двор, кошки на подоконнике — сидят, слушают. Она поцеловала его в толстую, по-черному небритую щеку, улыбнулась вымученно и закинула за плечо рюкзачок. Кошки разом спрыгнули на пол, кинулись провожать.

Потом была жизнь без Татьяны Леонидовны. Кошек надо было кормить, они могли исчезнуть: хозяин порой терял терпение, веселость его начинала звучать грозно. Приходили некоторые люди — сочувствовать.

Сосед по дому, который продал в те же дни своих попугайчиков, объяснил: кричали громко, — загулял. Вообще-то непьющий. Продал в 8 утра, в субботу, за 12 рублей.

— Ну что, дядь Яш, гаси свет? — спрашивал он, маяча в окне, ловясь за его расходящиеся створки.

— Гаси свет, — отзывался Яков Борисович кротко.

— Дядь Яш, я молчу...

— Эх, Тимоня, ты же все понимаешь: ты ведь тоже боксом занимался...

— Ну, — страшно конфузился Тимоня, — я ж по юношам работал.

Субботние Монетчики. Форточка во втором этаже отворена, слышны голоса.

— Попробуй продай! Попробуй продай! — голос женский, ожесточенный, увлекающийся.