А я Чехословакию люблю за фильмы, которые все время в Америке получали "Оскаров". И вот я сильно напился, и встал, и обернулся к залу, и во всю глотку: "Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я за свободу, демократию и Чехословакию!" И все стали смотреть на меня, и никто не вынимал карандаши. Тогда я еще раз и еще раз: "Стукачи! Выньте карандаши и блокноты..." Конец цитаты и т. д. Тогда за наш стол, большой, перед самым оркестром, сели несколько молодых людей, они меня полюбили, и я их полюбил, и мы стали пить друг за друга. А женщина куда-то исчезла, я и не заметил. Потом она подошла ко мне со своим партнером, оказывается, она пока танцевала. И они схватили меня за руки и быстро повели к выходу и по лестнице вниз, и в машину, и отвезли домой. Даже не расплатились. А назавтра я рассказал кому-то об этом случае, и мне сказали: "Да она же стукачка и есть!" Конец цитаты. Но я не поверил. А если и да - то тем более благородная женщина. А через несколько лет я неожиданно встретился с ней, она занимала какую-то должность. И она говорит мне: "Помните?.." и т. д. И все напомнила. И оказывается, она-то как раз не стукачка, а оказывается, наоборот, те, которых я полюбил за столом, они и были стукачи! Поэтому они и разговаривали с оркестрантами, как знакомые.

Достоевский писал, что длительная дискриминация усугубляет качества человеческой натуры, как хорошие, так и плохие. Евреи, мне кажется, разделились на две категории, не похожие одна на другую, как негры и эскимосы. Одни - бескорыстные, непрактичные, духовные, и другие - наоборот.

Давным-давно, до войны, только еще школу кончил или кончал, я каждый год в праздник Первого мая уезжал из Москвы в небольшой город, чаще Серпухов. Тянуло. Провести там день, когда небольшая демонстрация, и все поют, и всем весело. И почти все друг друга знают - и почувствовать себя в совершенном и - поверьте, пожалуйста, - щемяще-прекрасном одиночест-ве в этих праздничных толпах людей, где почти все друг друга знают, и только ты - никого...