Гордон Хайвэй:

— Дженни?

— Дженифер. За бизнесмена. Тридцатилетнего. Норман Энтвистл.

— И что у него за бизнес?

— Бытовые электроприборы, — она заглядывает в письмо, — подержанные электроприборы.

— О боже!

— Через две недели. Она уходит из Бристоля.

Мой отец перегибается через стол.

— Кому адресовано письмо?

— Нам обоим. Я вскрыла его, потому что…

— Понятно. Ну что ж, ей уже двадцать четыре (вообще-то ей двадцать три) — с юридической точки зрения — совершеннолетняя. Я не вижу причин оказывать давление. — Он вздыхает. — Полагаю, придется устроить что-то вроде приема?..

— Дженни тут пишет, что остается слишком мало времени, так что, скорее всего, будет небольшая домашняя вечеринка. В его доме.

Мой отец выглядывает из-за газеты:

— Ну, это что-то.

В ближайший уикенд молодая пара приехала на чай. Я его разливал. Мать наглоталась валиума и, трясясь от волнения, пристроилась между ними на диване. Отец вышагивал перед камином. Когда Норман выдавал афоризмы вроде «диван», «простите?» и, однажды, «туалет», можно было наблюдать, как отец вздрагивает и морщится, словно от боли. Его порядком обескуражила роскошь машины и прочего снаряжения Нормана, но отца не так-то легко одурачить символами благополучия. (Помимо всего, он был настолько ниже Нормана, что тому пришлось практически присесть на корточки, чтобы представиться.) Пока мои мать и сестра проводили семинар, посвященный детям, медовому месяцу и предменструальному синдрому, мы с Норманом сыграли в нарды, а вскоре бросили и переключились на очко. Похоже, мы ладили.

— Полагаю, могло быть и хуже, — высказался мой отец, когда они ушли.

Мы с Глорией как раз зашли в тупик в вопросе о том, оправдано или нет присутствие медных духовых инструментов в аккомпанементе на сегодняшней поп-сцене, когда я мысленно сосчитал от десяти до нуля и начал клониться в ее сторону: глаза полуприкрыты, губы вытянуты, руки растопырены.