Нас окутала всех промозглая осень, Это сырость и плесень, И холодная дрожь, Это боль От мучительно ясных вопросов. Ничего не случилось… Может, в том и беда? Почему этот мир, Погрустневший, как осень, Не взорвался в отчаянье, А молчит, как всегда, Когда наших убитых В самолеты уносят? И в расползшейся глине Вязнет мокрый сапог, Вязнут мысли и чувства, Вязнут лучшие годы. Почему среди тысяч Цветущих дорог Нам досталось вот это Гнилое болото?

Где-то валялся кусочек мускатного ореха — или я сжевал его когда-то раньше? Через три часа на дежурство, а от меня, надо полагать, за версту несет перегаром. Но если уж все равно разит, стоит ли мучиться, не позволять себе опохмелки? Есть ведь аварийный запас. И, в конце концов, я не знаю, что хуже: отупевший, мало что соображающий от головной боли доктор или чуточку, самую малость поддатый, зато уверенный в себе, в своих знаниях и уменье? Врачу, исцелися сам, наказывал умница Гиппократ, так почему я должен игнорировать завет великого лекаря?

Оно так, но… закон: на дежурстве, как за рулем, ни грамма. Холера им в пуп, законодателям чертовым!

Отсырела гитара, Отсырели слова, Отсыревшею спичкой Не зажечь сигарету, И в холодной печурке Сырые дрова Все шипят и шипят: «Наша песенка спета!». Не ищи ты причины И себя не тревожь, Ведь останется боль, Не исчезнут вопросы. Ничего не случилось, Просто слякоть и дождь, Нас насквозь пропитала Промозглая осень.

А черт с ним! От доброй половины моих пациентов несет таким амбрэ, что моего и не учуют. И вообще запах перегара у нас — родной.