— Клочковратов… Клочковратов…

Ночью Бурмистров встал, нашёл иголку с ниткой и, зажав скомканную гимнастёрку под мышкой, тихо пробрался к окну.

Развернув пропотевшую материю, он сразу увидел дыру — она была вдвое больше прежней.

Матвей поднёс её к лицу, чтобы рассмотреть получше, и его худые руки, мертвенные под холодным лунным светом, мелко задрожали: суровая нитка, которой он прошлой ночью стянул прореху, осталась цела и по-прежнему сидела в холстине ровными стежками, но гнилая, сопревшая материя, окружающая аккуратный шов, расползлась, расслаиваясь желтовато-серыми мохнатыми нитями.

Матвей понял, что сдержать дальнейшее расползание сможет только большая добротная заплата.

Но если поставить заплату — кто-то обязательно увидит её, ведь Матвей часто поднимает руки на работе или в бараке. Можно, конечно, подобрать заплату такого же цвета, как холст под мышкой, но это трудно.

Бурмистров наморщил редкие брови и осторожно прижал лоб к холодному грязному стеклу.

Вырезать заплату из гимнастёрки нельзя — сразу будет заметно. Использовать для этого брезент, которым накрывают цемент, тоже невозможно — он грубее холста, да и цвет совсем другой.

Вот если подыскать похожее место на штанах…

Матвей вернулся к своим нарам и вытащил из-под тюфяка сложенные вчетверо брюки. Они были скроены из такого же холста и на вид казались чуть грязнее гимнастёрки. Матвей долго рассматривал их перед окном, мял, щупал и наконец решил вырезать заплату из самого низа штанины, который всегда заправлялся в сапог и был такой же гнилой и линялый, как холст под мышкой.

Осторожно орудуя обломками ржавого лезвия, Бурмистров вырезал овальный кусок материи, приладил к дыре и пришил.

Потом несколько раз подёргал рукав и, убедившись в прочности заплаты, лёг спать.

На рассвете он встал раньше дежурных, осторожно вынес и опорожнил все семь параш; стараясь не шуметь, подмёл проход и терпеливо дождался подъёма.