Хромой торопливо ковылял к воротам, тюкая деревяшкой по чёрному, только что промытому дождём асфальту.

За дубовыми створами затрубили во второй раз — громко, настойчиво, но режущая ухо скороговорка трубы неожиданно оборвалась коротким хрипом.

«Наверно, слюна в мундштук попала», — подумал Хромой, повернул железную щеколду и, кряхтя, налёг на засов.

Толстый кованый брусок медленно пополз влево, угрожающе скрипнул, ткнулся расплющенным охвостьем в деревянную стойку. Хромой схватился за кольцо, повернул, резко потянул на себя. Створы ворот качнулись и, неровно поскрипывая, стали отворяться.

В длинной расширяющейся щели показался начищенный угол тележки, носильщик, навытяжку замерший на подножке, и высокий красавец-горнист в белом кителе. Петр Иванович сидел рядом на сочной июльской траве, раскрыв портфель, перебирал бумаги.

Хромой сильнее потянул — створы заскрипели и, распахнувшись до конца, остались неподвижны.

Горнист, зажав трубу под мышкой, помог Петру Ивановичу встать, подвёл его к тележке и, широко уперевшись в землю стройными поджарыми ногами, быстро подсадил. Пётр Иванович закряхтел, попятился, растопырив пухлую пятерню, тяжело плюхнулся на никелированную платформу. Горнист подхватил портфель, легко вскочил на правую подножку и, изящно перегнувшись, стукнул замершего носильщика по сухопарой шее. Тот, казалось, только этого и ждал — рука в белой перчатке рванула рычаг, тележка тронулась, минуя отдающего честь Хромого, въехала в ворота.

Пётр Иванович, тяжело дыша, болтая короткими ногами, строго погрозил Хромому толстеньким пальцем.