— Ты это к чему? — не поняла баба.

— К чему? Да к тому, что у меня их трое. Все родные. Кровь от крови моей. А скажи, почему я на улице оказался, как пса борзого выбросили? То-то и оно!

— Пил, видать, лишку?

— Да хрен там! Кто при нынешних заработках и ценах лишку выпьет? Тридцать лет прожил с ними. Коль алкашом был, и году б не держали. Всех на ноги поставил. Теперь ненужным стал. В доме места не нашлось. В двухэтажном! Помехой облаяли. Так-то вот! Родные… А ты сказываешь, что из-за неродившегося ушел. Не в том соль. Видать, другой магнит узрел. Да промолчал… Или сознательно постыдился. По нынешним временам об детях мало кто вспомянет. Только те, кто не ожглись.

— Выходит, тебя дети с дому выперли? — округлились глаза Шурки.

— Не совсем так. Но и не без их ведома.

— Взрослые они у тебя?

— Младшей — двадцать два. Старшему — тридцать. Среднему — двадцать восемь, а внучке — три года. Все под одной крышей, в одном доме. Места хватало. Покуда нужен был, — вздохнул Кузьма и начал одеваться.

— А куда ж теперь денешься?

— Черт меня знает! Ума не приложу.

— Куда пойдешь? Родня имеется?

— Была. Для нее всю жизнь прожил. Все, что имел, в них вложил. А вот ныне ни пуха ни пера… У чужих пойду тепло искать. Говорят, чужая печь не греет. Посмотрим. Меня родная заморозила. — Натянул рубаху.

— Садись за стол. Поешь. Не шибко чем угостить могу. Но уж не обессудь…

Кузьма ел неторопливо.

— А ты работал где-нибудь?

— Конечно. В подсобном хозяйстве мясокомбината. Свиней растил. Короче, свинарем. Это последние пять лет. А до того в столярном цехе на деревообрабатывающем. Но заказов на мебель не стало. Все кинулись покупать импортное. Будто заграничное лучше нашего. Нам зарплату перестали платить.