Только один раз, первого апреля, мне удалось вывести Фабьену из себя: я повесил на витрине табличку "Закрыто на инвентаризацию". Все утро Фабьена проторчала за прилавком, не понимая, что происходит, грызла ногти, шпыняла прохлаждавшихся без дела продавцов. Время от времени она выходила на улицу посмотреть, не идут ли покупатели, и тогда я снимал табличку, а сам продолжал как ни в чем не бывало украшать весеннюю витрину: размещал удочки под пластмассовой яблоней в цвету.
За обедом Фабьена не проронила ни слова, потом вдруг вскочила, схватила ключи от своего "Мерседеса-300 D" (у нас есть "мерседес", чтобы показать, какие мы стали шикарные, и простой дизель-фургон, чтобы показать, какие мы остались скромные) и куда-то укатила на час. Потом я узнал, что она ездила к двум нашим главным конкурентам - к Франсуа-Филиппу и в "Товары для дома-2000", - чтобы их уличить: она решила, что они сбивают цену, делают скидку больше установленного префектурой лимита.
Шутка блестяще удалась, но реакция Фабьены, когда я во всем признался - просто поздравил с первым апреля, - меня ошеломила. Она оглядела по очереди всех служащих - они все были моими сообщниками и чуть не фыркали, дожидаясь, когда настанет минута всеобщего веселья и заплакала. Беззвучно и неудержимо, прямо на людях. Продавцы по одному улизнули в подсобку, чтобы там отсмеяться вволю. А я стоял и смотрел раскрыв рот: эта холодная красавица, совсем чужая мне, которую я сначала видел в платье с блестками и диадеме, с цветущей лучезарной улыбкой, с почетной лентой "мисс" через плечо, а потом сразу превратившейся в работящую, упорную, рачительную хозяйку, одинаково ответственно выполнявшую функции главы фирмы и примерной матери, - эта женщина вдруг предстала передо мной девчонкой с зеленного рынка, какой была до того, как мы встретились.