Опять в лесу захрустело отчетливо и ясно. Слышно было - громко, смело и не таясь хрустели и ломались сухие ветви, и чьи-то тяжелые спешащие шаги отдавались по сухой, крепкой земле. Старик хмуро улегся и не подымал головы.

Уже слышны голоса, крики и переговариванья нескольких человек.

- Да тут голову сломишь!

- Спущаться тут никак нельзя.

- В объезд.

- Да куда в объезд... Темень, зги не видать, бездорожно.

Раздалось фырканье лошадей.

- Лошадей оставим наверху. Спущайтесь сами.

Посыпалась глина, захрустел песок. В стенку раздался удар, - вся избушка затряслась.

- Эй, ты! Выходи... Выходи, что ль...

- Ась?.. Кто там?

- А вот я тебе покажу.

Двери сорвались, и темное отверстие кто-то загородил. Чиркнула спичка, на секунду осветив развешанные сети, сено, старика... И опять глянуло темное четырехугольное отверстие дверей. А за стенкой голос:

- Один, никого нет.

- Эй, вылазь!

Старик выбрался и стоял перед ними угрюмой темной фигурой. Их было пятеро.

- Ну-ка, старый хрен, давай лодку, вези на ту сторону. Тебе говорят...

- Кого зараз перевозил?

- Никого.

- Брешешь. Ну-ка, свети, Миколай.

Вспыхнул пучок сухого хвороста. Пламя трепетало, и трепетали и скользили живые тени. Казаки, нагнувшись, шаг за шагом рассматривали истоптанный песок.

- Вишь, следы, прошли только.

- Что же ты брешешь, сучий сын?

- Мало ли народу утром в монастырь к обедне переправлялось.

- Ну, ну, заговаривай зубы. Садись, ребята.

- А лошади?

- С лошадьми нехай Иван на перевоз скачет. - И, обернувшись к обрыву и приложив ладони ко рту, зычно крикнул: - Ива-ан! Выезжай на дорогу да лупи к парому. А там выедешь, валяй к Сухой Балке, там жди.