Дьячок и рукой махнул.

— Э, что нам деется, вашими святыми молитвами, как шестами, попираемся.

— А что, можно видеть? — заговорил отец Илиодор.

— Можно-то можно, да не знаю, лих будто ныне.

— Лих?

— Просто в подобии змея желтобрюхого.

— Что так?

— А враг его знает: в окно глядел да увидал, что не тем боком корова почесалась. Помилуйте, ведь обидно: он всего тридцатую тысячу докладает, да и к той до сотни недостает.

Дьячок расхохотался.

— Ну, Бог даст, доложит.

— Да то и дело, что докладать-то трудно стало. Видите, наш новый-то, слыхали… Фараон, сам до всего доходит. Опять же регента своего с собою привез, а сей больше ничего, как все ему на уши, и мы со своим теперь в жестоце подвалишася.

— Да ну!

— Вмале и не увидите, и паки вмале и паки не увидите.

— Да ну же ты!

— Ей так — все кончено! Теперь вы к Афанасью Ивановичу, верно, за каким ни есть делом?

— Есть.

— Оставьте.

— Отчего так?

— Внимания не стоит. Хотите, так лучше к регенту…

— Боязно, — промолвил, покусав бороду, отец Илиодор.

— Совершенно ничего… Две головы и фунт чаю они завсегда принимают.

— Да и по должности-то все же Афанасий Иванович секретарь — им это законней.

— Подите вы! Что такое секретарь, когда сам-то его всего дня с три только как потчевал.

— Кого?

— Да хоть бы и Афанасья Ивановича-то вашего.

— Как потчевал?

— А уж у него одно про всех угощение: много не говорит, а за аксиосы да об стол мордою. — Дьячок снова расхохотался.

— Так и ходить, говоришь, к Афанасию Ивановичу нечего?

— Сами возраст имате, по мне хоть и идите.

Отец Илиодор поправил шапку, потом бороду, вынул дьячку еще двухгривенный и отправился вспять. Первый блин, да комом. Шагая по грязи губернской мостовой, он соображал, что к регенту ему с своим делом не идти; но куда же ему теперь с этим делом кинуться и как за него взяться?