Майя первая позвонила мне в институт. Раньше Оли и раньше Гали. Я еще не понял тогда, что она вовсе не беззащитна и робка, а решительный человек, куда решительней своих подруг. И меня тоже.
Мы стали часто встречаться.
И только спустя полтора года я осмелился положить свою руку на руку ее. Это случилось самым тривиальным образом — в кинотеатре «Радуга».
Сейчас моя рука греет ее прохладную руку. Лягушачьими голосами ропщет планета. В небе под незримым натиском медленно, медленно падает на горбатую спину месяц.
7
Наконец; он совсем лег на горб, беспомощно, рогами вверх. В таком положении еще никогда не приходилось видеть Луну, даже на картинках.
— Вот оно… — сказал я. — Затмение.
Пришла та самая, обещанная календарями «наибольшая фаза», когда 83 процента всей Луны закрыто набежавшей тенью. Календари лишь забыли предупредить, как выглядит эта фаза — рогами вверх!
Майя вздрогнула и сжала мою руку — изломаны брови и губы, глаза круглы, в них страх.
— Гляди… — срывающимся шепотом. — Он улыбается!
— Кто?
— Не знаю… Он!
И тут только я увидел — над знакомым миром, над стынущей смолистой заводью, поигрывающей уже жалким расплавленным золотым клочком, над висящей лохматой, беспросветно черной громадой заросшего берега, где деревья растут и вверх к небесам и внутрь, в глубь земли растрепанными вершинами, над нашим мостиком, парящим над бездоньем, висела… улыбка! Просто улыбка сама по себе, без лица, без хозяина.
Казалось, даже лягушки чуть попритихли, влажные, булькающие и картавые голоса — клочьями, островками.
— Как клоун, — выдавила из себя Майя.
Улыбка на небе, улыбка мироздания или кого-то в нем, вездесущего и невидимого. Его самого нет, он послал только свою улыбку, неподвижную, плоскую, вовсе не веселящую.