— Зря ты так, Сильвер, Челданов личность. За скорлупой прячется. Видел я его в деле.

— Мне плевать, Никита. Тебе жить. Моя лямка кончилась, к осени помру. Развеют мой пепел по Охотскому морю, и баста. Никаких могил.

— Рано ты себя хоронишь.

— Мне лучше знать. Дам я тебе дюжину молодцов. Черт с тобой. Про Орлова не забудь. Может, на ветру хмель из него вышибет.

— Я знал, что ты поможешь.

— Конечно. У тебя одних вертухаев тысяч пять, а за людьми ко мне идешь. Флот туфты не терпит. Пущай ребятки на волнах потрясутся. Там их дом родной. Им и швабра в радость. Моряку по ночам звон склянок слышится.

— Может, и сам пойдешь?

— Такие, как я, только в пиратских байках живут. На палубе надо стоять твердо, а деревяшка — вещь скользкая. Напился я как-то и носом землю решил пропахать. Хорошо еще ночь стояла, никто не видел. Час до дома полз. Позор нестерпимый.

Сорокин встал.

— Готовь людей, Сильвер. Завтра Крупенков катер подгонит, будем отправлять их на остров.

Старый морской волк махнул рукой и глянул на буфет, где стоял штоф с водкой.

Подполковник ушел с болью в сердце. Все они здесь такие. И он в том числе. Жизнь свою в грош не ставят, но другого тащат из болота. Даже Колыма не может надломить человека. Кого ломает, те не люди.

Машина ждала Сорокина у берега. День только начинался. Что еще генералу втемяшится? Наступило время сюрпризов.

5.

В избу вошел майор Мустафин. Медведь бродил из утла в угол и недовольно рычал: его целый день продержали в клетке, не дав накувыркаться по просторной горнице. Во всем виноваты бесконечные визитеры: косолапый признавал только двоих — Мустафина и Гаврилу Дейкина, бессменного денщика Белограя, верного наперсника, на остальных смотрел с оскалом, будто чувствовал угрозу.