Честно признаюсь, высокий трибунал, что сначала факт моего тождества со знаменитым дюделеровским рекламным младенцем наполнил мое сердце вполне законною гордостью. Ежедневно я имел удовольствие бесчисленное количество раз встречаться с самим собой, приветственно заглядывать в собственные смеющиеся глаза и удивляться своей розовой упитанности тех далеких времен. Этот факт как-никак выделял меня из безымянной толпы дюделеровских служащих. Хотя большинство из них не знало меня по имени, всем решительно был знаком мой внешний облик - мое лицо, пусть из далеких прошлых времен, было в обращении в тысячах экземпляров; изображение весомее, чем имя, смех сильнее, чем слово, чем были бы сами Дюделеры, имя Дюделеров без моего запечатленного навеки младенческого естества. Сотрудники моего отдела исполнились ко мне почтения. А когда я проходил по коридорам дюделеровского административного корпуса, вслед мне летели тайные взгляды, вызывая приятное щекотание между лопатками. Это было время душевного подъема, и я с наслаждением, хоть и без огласки, смаковал преимущества, которые оно мне давало.

Но счастливая пора быстро миновала. Моему сыну исполнилось уже полгода, а развивался он крайне плохо. Часто приходили по вызовам врачи, приставляли стетоскопы к сотрясающемуся от плача тельцу, отводили слезящиеся веки и с неодобрением отмечали, что ребенок недостаточно прибавляет в весе. По их совету мы сменили "Порошковое молоко для новорожденных" на "Цитрусовое молоко" - служащим Дюделера оно также выдавалось бесплатно; считалось, что это молоко неоценимо для ослабленных детских организмов, но моему сыну оно не помогло, и визиты детского врача стали у нас в семье обычным явлением. Наряду с замедленным ростом врач обратил особое внимание на глаза ребенка - и не как на симптом какого-то внутреннего недуга, а как на самостоятельный дефект; врач щелкал своими стерильными пальцами перед самым носом младенца, но не мог привлечь его внимания, на движущуюся лампу малыш не реагировал, смена света и тени тоже ничего не давала.