Была ранняя осень 1995 года. Роскошные пейзажи Южного берега Крыма раскинулись по разные стороны от меня: сзади были горы, впереди — море, с боков — мысы. Я стоял на берегу Черного моря и занимался созерцанием горизонта. Ничего там, вдали, не было видно, я и не пытался ничего отыскать. Не были милы мне прелести осени, не был мил мне никто, и не было нужды в чьей-либо милости, потому что душа моя была полностью опустошена и я даже не знал, чего хотеть, и знать не хотел.

Мой народ, не успев сообразить что к чему, решил жить по-капиталистически, и я с ним заодно. Я честно старался стать буржуем, и у меня даже получалось. Но вдруг понял, что делаю чего-то не то, совершенно не то, ради чего мама меня родила. Но куда себя в жизни девать, тогда толком не знал. Именно это обстоятельство заставляло глядеть в даль, не моргая.

Мне нравилось в детстве заплывать ночью подальше в море, окунуть голову в воду и смотреть вниз в черноту пучины. От этого голова начинала кружиться, и я запросто мог потерять сознание. Я чувствовал очарование бездны, ощущая себя очень одиноким, отчего становилось немного жутко, но это почему-то нравилось.

Примерно такие же чувства я начинал испытывать тогда в реальной жизни. То, что виделось впереди, была черная пустота, которая открывала дорогу в неизвестность. Жуткое чувство перемешивалось во мне с чувством предвкушения неимоверного блаженства от близости таинственного. Я начал зависеть от этой неопределенной прелести, которая с каждым днем заявляла о себе все отчетливей. Толчком тому послужили несколько одиночных полетов на параплане в горах. Сам не знаю, почему, но чувствовал какую-то святую обязанность полетать в одиночестве на фоне врожденного панического страха высоты.

Я стоял один на краю большой горы.